Для меня важнее, чтобы в селе мой фильм увидели 100 человек, чем мне кто-то вручил «бумажку» – интервью с Cюзан Хардалян

23 апреля в Ереване прошла премьера фильма шведского кинорежиссера Сюзан Хардалян «Клеймо моей бабушки» (Grandma’s Tattoos), о котором Tert.am не раз уже писал.

23 апреля Хардалян прибыла в Армению в связи с ереванской премьерой нашумевшего фильма и перед тем, как отправится в путешествие по областям Армении с удовольствием ответила на вопросы Tert.am, в очередной раз, удивив силой своего очарования и самобытным мышлением.

- Сюзан, как был принят фильм армянским зрителем?

- Еще рано говорить об этом. Естественно, что армянский зритель должен был быть немного чувствительней. Я немного и разочарована, поскольку не увидела ту оценку, которую ожидала, причем не обязательно положительную. Просто я не увидела оценку, анализ. Я ждала, что люди будут иметь больше храбрости, чтобы сказать то, что думают, а не просто выйдут на сцену и скажут «очень хорошо, я рад…».

- Причина этого, вероятно, кроется в том, что вы затронули тему-табу, то, что идет из глубины, из больных сторон… Будет ли лента включена в программу «Золотого абрикоса» или других армянских кинофестивалей после шумного показа на турецком фестивале?

- Кажется, заявку уже представили, ну а дальше посмотрим, что решат.

- А есть ли условия с вашей стороны, например, по поводу того, чтобы лента была включена в конкурсную программу?

- У меня нет подобных вопросов. Для меня важнее, чтобы люди увидели фильм, неважно на армянскую тематику или на что-то др. Для меня намного важнее, чтобы, например, в том или ином селе фильм увидели 100 человек, чем мне кто-то даст бумажку, свидетельство престижа. Мои картины – фильмы диалога. Я поднимаю вопрос и жду, что зритель ответит своими мыслями. Со всеми моими фильмами так.

Речь о несправедливости, речь о табу. Я хотел бы видеть, что произойдет движение. Если войдет в конкурсную программу – хорошо, нет – тоже хорошо. У меня нет вопросов.

Для меня важно, чтобы темы обсуждались не только в среде интеллигенции, но и простые люди начали думать. До сих пор мы мыслили стереотипами, или месидж из телевидения был всегда одинаков: повторяем, зажевываем, предъявляем. Данным фильмом хотя бы моя попытка, не знаю успешная или нет, открывает данный аспект геноцида. Действительно, если немного копнуть, то внизу есть лица. Пришло время, чтобы открыть их.

- Смотря телеэфир в день годовщины Геноцида, я тоже думал об этом. Полагаю, благодаря Вашей работе тоже подходы к боли должны быть «обновлены», рассмотрены с более серьезных сторон, а то это тоже стало чем-то традиционно-закостенелым.

- Традиционно тем, что «ой, самое худшее случилось с нами». Ну ладно, случилось, но что мы делаем с этой болью? Человек из всего извлекает уроки. Урок, который ты получаешь, используешь для дальнейшего существования в будущем. Какой урок мы извлекли из этой боли, из этого несчастья? Какие уроки мы должны извлечь? Эту боль мы должны превратить в капитал.

- По-вашему, как это следует сделать?

- Во-первых, мы должны превратить нашу историю в общечеловеческий отрывок – это то, что ныне не сделано. Мы постоянно разделяем. Мы говорим, что армянское – наше, армянское отличается, есть какой-то провинциализм в этом подходе. Кажется, есть вопрос монополии.

Не 24 ли апреля следовало, например, поднять вопрос, Руанды? Кто-то заговорил бы о Холокосте, Дарфуре. Сегодня вокруг нас происходят геноциды.

Те же фотографии, люди быстро бегут, возлагают цветы…скажем так, наденем на проблему современную одежду.

- При помощи каких подсказок Вы помогаете зрителю лучше понять Ваш фильм?

- Каждый раз, когда я показываю фильм, в том числе и в иностранных кругах, в один момент происходит переполох, и люди думают: ну ладно, что же сейчас делать, как отреагировать? Например, если показ должен состояться в Швеции, то я 10-15 минут говорю со зрителем, и люди сразу включаются. В Ереване я попыталась сделать то же самое, но у армянского человека есть проблема с критичным подходом. Если попросить кого-то высказать собственную точку зрения, то он обязательно подумает, что должен подарить розовые цветочки и сказать красивые слова, написать стихотворение для тебя, но не в этом дело.

Там я говорю о травме, которая из поколения в поколение продолжается в семье. Мы не больны, в фильме мы видим, что у нас живая, крепкая, смеющаяся, радостная семья, но красная нить есть, и все мы в итоге страдаем от этой травмы.

В конце концов, так же, как бабушка никого не обнимала, избегала физического контакта, отца не обнимала, так и мой отец никогда не обнимал меня. И это повлияло на меня, на моих сестер. В итоге данные симптомы передались из поколения в поколение. Ныне можно говорить об этом, как травма остается в семье.

В наших семьях есть такие материалы, о которых мы не хотим говорить. Мы думаем, что, если промолчим, то вопрос сам исчезнет, закончится. Все не так. Фактически, сегодня мы в этой ситуации, поскольку постоянно переносили разговор, не углублялись. Все это было невидимо, на чувственном уровне. Но самое простое – расчувствоваться, поплакать и закончить. А потом сказать, ну ладно, а сейчас пойду по своим делам.